работа над ошибками

«Не возжелай...»

11 апреля 2011, 23:56
«Чтобы пройти сквозь двери надо знать, где у неё косяки»

Р. Музиль, «Человек без свойств»

Утро

За окном обычная для апреля морось. Я стою, прислонившись лбом к запотевающему от тепла и дыхания окну и пытаюсь занять себя одним из бесполезных упражнение для глаз: перевожу вгляд с маленького пузырька в толще оконного стекла на сереющие почти у горизонта обломки телевизионной башни и обратно, на пузырёк. Сквозь дождь и грязное стекло полинявший триколор гигантского полотнища флага, неизвестно кем занесённого на вершину переплетений искореженных арматур, различим колышущимися серыми калибровочными полосами для всего остального мира. Грязная белая полоса сливалась с серым небом, а бывшая красная — с мокрым бетоном круглых стен телебашни. Чтобы зрение действительно не улучшилось, надо обязательно отвлекать себя чем-то бесполезным. Можно сжимать между пальцами ребристый карандаш или сквозь карман тянуть себя за волосы промежности. Упражнения для слабаков. К дискомфорту и боли привыкаешь. Я выше простой физической боли и вместо неё считаю вдохи и выдохи способом придуманным много лет назад моим отцом. Он использовал ещё до «Эпохи Рая» как грязную медитативную практику. Это очень сложное упражнение. Ему можно посвятить годы, но так и не приблизиться к совершенному исполнению моего отца.

Надо представить плотный, серый туман, в котором не видно пальцев вытянутой руки. С закрытыми глазами это получается и у новичка, а вот при дневном свете, с открытыми глазами увидеть плотный туман не так просто. На каждый вдох-выдох я мысленно вытаскиваю из окружающей серой дымки брусочек из потёртого или обугленного дерева и укладываю их снизу вверх, по три, триграммами. Когда рядом выстраиваются две триграммы — получалась полная гексаграмма. Надо вспомнить её значение по И-Цзину, в зависимости от того «сильная» она или «слабая», подложить под неё целый или поломанный брусочек и продолжить строить еще одну триграмму, закончив которую получить вторую гексаграмму, одной общей триграммой связанную с предыдущей, назвать её, оценить силу и положить над следующей гексаграммой еще один тёмный или светлый брусок. На этом цикл заканчивается. Две следующие гексаграммы начинают строиться с двух уже имеющихся брусочков — верхнего и нижнего, которые становятся началом первой и второй триграммы нового отсчёта.

Если посчитать все выложенные в цикле брусочки, получается ровным счетом одиннадцать: девять — это две соединённые гексаграммы и ещё два — оценка гексаграмм цикла. Здесь первая ловушка. Простак начинает считать до одиннадцати, а главная цель медитации — подавить счёт. Не видеть за построением гексаграмм цифры, как это происходит в простом подсчёте дыханий, воспринимать проходящее перед мысленным взором как начало и конец жизни абстрактной фигуры, держать её и предыдущие в памяти. Вторая ловушка в том, что сознательно выкладываются только седьмой и одинадцатый бруски, оценивающие силу гексаграмм и начинающие следующий отсчёт. Все остальные должны появляться спонтанно, что очень сложно при игре в чёт-нечет с самим собой. Третья ловушка — в независимости дыхания от счёта. Условие независимости кажется самым нелепым в упражнении, но это действительно так. В начале, когда начинается практика медитации, счёт ведет дыхание. Как на чаплинском конвейере, когда каждый выложенный брусочек заставляет суетного человечка вмонтированного в трудовое сознание тыкать на кнопку подачи и как можно скорее запускать следующий вдох, сделать его короче и глубже, чтобы побыстрее извлечь из серой дымки очередной брусок и раньше завершить триграмму. Преодолеть четвёртую ловушку: непрерывность медитации, можно только справившись с первыми тремя. В обычном состоянии удерживать такой счёт удаётся от одной до двух-трех десятков минут. Если достигнуть абсолютного «нежелания» медитативное выпадение случайных гексаграмм и их оценка идет независимо от воли и сознания. Я мог ткнуть отца в любой момент времени и он тут же начинал рисовать на бумаге ту комбинацию темных и светлых черт, на которой находится его счёт. Мало того, он мог пока дышит рисовать их и в обратную сторону, успевая меджду текущими вдохами и выдохами воспроизвести на любую глубину канувшие в прошлое гексаграммы. Где-то там, глубоко в подсознании, раскладывался постоянный и-дзин и ему не надо было следить за его конфигурацией, отвлекаться на оценку и объяснение. Даже через много лет практики у меня состояние «нежелания» пока может быть только сознательным. Если я вдруг прерываюсь на обыденную рутину окружающего, то пустив по водам подсчёт я могу вдруг вспомнить про него, вытащить результат, но очень сомневаюсь в том, что вижу перед собой и мне приходится начинать отсчёт сначала.

А отец не сомневался.

И вот теперь. Я отвлёкся на описание процесса и в результате с недоверием смотрю на получившуюся комбинацию: слабая черта / сильная черта / слабая черта — первая триграмма первой гексаграммы, сильная черта — начало второй триграммы первой гексаграммы — начала первой триграммы второй гексаграммы. Насколько это соответствует действительному числу моих дыханий? Любое сомнение требует вернуться к началу. Я вздыхаю, стираю четыре брусочка. Вдох-выдох. Слабая черта. Если не можешь отпустить мысли свободно, гони их по времени. У меня сегодня двадцать минут, и я перевожу вгляд на пузырёк в толще стекла.

Завтрак

В холодильнике пустота. Надо идти в лавку. Я одеваюсь, сую в карман плаща сетчатую авоську, беру зонтик и надеваю калоши. Недолго стою перед дверью, прислушиваясь к звукам в подъезде, одновременно запуская мысленный подсчёт гексаграмм, ведь сила — в повседневной практике. Тишина в подъезде это возможность быстро проскочить ни кого не встретив на лестничных маршах и пролётах. В крайнем случае, можно будет заскочить в один из квартирных отсеков и переждать в темноте проходящего мимо храброго недотёпу. Я открываю дверь, ещё раз прислушиваюсь. Где-то далеко внизу скрипят петли входной двери, щёлкает магнитный замок и наступает тишина.

Стараясь не шуметь, я быстро проскакиваю шеcть этажей вниз, прикладываю палец под светящимся красным огоньком, толкаю дверь и выскальзываю на улицу.

Дождя нет. Вместо него со всех сторон сыплет мелкая мерзкая морось, от которой нет смысла прикрываться зонтом. Но я раскрываю его большой чёрный купол и уже из под него осматриваюсь окрест. Колышется штора в окне третьего этажа дома напротив, вижу несколько прохожих, прячущихся от взглядов сверху под такими же как у меня зонтами. Я дышу в сером тумане, вытаскиваю из  него брусочки и не думаю о том, где сегодня купить продукты. Можно воспользоваться стиком, но сведения о спасибо-лавках обычно запаздывают на сутки-двое. Легко прийти к демонтированным прилавкам, ещё вчера в знак благодарности отмеченных доброхотами маркером. Поэтому я резко повернулся через левое плечо и неторопливо зашагал, преодолевая небольшой подъем улицы, идущей на Восток. Я поступаю как обычно: шагаю вперед, ни о чём не думая и наобум поворачиваю на перекрёстках, стараясь не вспоминать прошлого маршрута. Такая тактика всегда себя оправдывает. Обычно не проходит и часа, как нахожу лавку, в которую можно зайти. Иногда она первая, иногда я пропускаю несколько, если мне вдруг не нравиться её местоположение или вывеска. Я хорошо изучил закоулки этого района и если бы не был одиним из «желающих», то мог бы по наиболее удобным для торговли местам находить необходимые мне торговые точки, но это бы полностью противоречило предписанному образу мышления.

Редкие встречные мужчины издалека слегка приподнимали шляпы или чуть кивали головой, женшины улыбались и изредка приветственно помахивали ладошками в тёплых перчатках. Высоко в небе, от хопа к хопу прыгали шарики городского транспорта. Я один тех немногих, кто помнит, как по вечерним улицам продавливалась человеческая масса, с лицам-масками, синхронно поворачивающимися в сторону гигантских подвижных рекламных панелей супермаркетов, неоновых вывесок ресторанов или уличных телевизионных стен. Я был мальчишкой, и мне больше всего хотелось стать одним из героев рекламных роликов, смело скакавших с крыши на крышу, несшихся на сёрфе в изумрудной трубе морской волны или трансформировавшихся в гигантских реактивных роботов, а из них — в легковые машины. Была даже такая профессия — «рекламист», профессиональный работник промышленного производства иллюзий. Рекламисты старались поразить воображение, а муниципалитет отчаянно нуждался в деньгах, сдавая под рекламу и вывески каждый метр свободного городского пространства. Три десятка лет назад эта индустрия испытала небывалый, фантастический взлёт, после которого сошла на нет, как схлынувшая волна из рекламы. Теперь нельзя увидеть ни одного рекламного ролика, щита или найти рекламный билборд. Изредка, вдоль дорог, встречаются остатки гигантских рекламных башен, которые не успели до основания растащить на баррикады или каркасы для самовольных построек, а в подъездах старых домов ещё можно найти обрывки рекламных плакатов, некогда варварски приклеенных к стенам. Их давно, до полной неузнаваемости, счистили шпателями дворники или уборщиц. Теперь нет рекламы. Попадаются указатели, что можно найти за неприметной дверью: продукты, скобяные товары, обувь, одежду или лекарства. Но обычно нет и их.

Я перескакивал с одного обломка вздыбленного асфальта на другой. Лет пятнадцать назад, во «Время вопросов» танки специальными плугами разодрали и искромсали мостовую и тротуар, чтобы не дать легковым машинам оперативно перевозить вооруженных горожан к местам стычек с армией, полицией и милицией. «Время вопросов» прошло, но у муниципалитета так и не достало желания, средств и времени разобрать завалы на дорогах.

Лавки не всегда выходили окнами или дверьми на улицу и приходилось заглядывать во дворы, определяя их по приметам: вывернувшемуся из подворотни человеку с полной авоськой, подвядшими кустиками свежей овощной ботвы на тротуаре, клочкам обёрточной бумаги или банановой кожуре. Обычные, заросшие молодыми сеянцами клена, старые дворики иногда скрывают в себе что-то необычное и неизведанное. Случается, что можно устроить себе кулинарный праздник, если наткнуться на лавку колониальных товаров с коробками фантастического чая, экзотическими фруктами или овощами. Для меня до сих пор загадка, как они попадают в наш северный город, но факт остаётся фактом — наравне с обычной картошкой, морковью и капустой можно купить что-то из далёких стран, до которых ну ни как нельзя предположить целой цепочки хопов. По ночам, когда не спится от полыхания северного сияния, я подхожу к окну и вижу сумеречную торговую суету: людей, толкающих тележки груженые горами продуктов или коробками, маневрирующими по разрушенной мостовой фургончиками транспортных фирм. И только ради того, чтобы запутать покупателя и перебросить за одну ночь торговые точки к новым местам продаж. Ни кто не может оставаться в покое, если в пределах видимости находится другое торговое заведение. Лавки равномерно рассеиваются по закоулкам, соблюдая какое-то непостижимое уму распределение, похожее на колышущуюся сетку. Есть даже специальный пуш, в котором поиск лавочек называют «собирательством», а опытные «собиратели» делятся приметами нахождения самых дешевых или чем-то выдающихся магазинчиков. А те, кому лень или недосуг, могут воспользоваться «спасибо-сервисом», организованным теми кому понравились лавочки для взаимопомощи тем у кого не было времени или сил на поиски еды или лекарств. Это не очень удачная идея, так как одна лавка не задерживалась на одном месте больше чем на пару недель, а свободных и непригодных для жилья помещений более чем достаточно, и чтобы их арендовать достаточно отправить платёж на счёт, зашитый на визитной карточке, выглядывающей из специального «гостевого» кармашка на двери сдающегося в наём помещения.

Наконец, я увидел дверь, за которой могла быть лавка в которой можно было поживиться чем-то необычным и вкусным. Стик нарисовал знак, напоминавший две хватающие друг-друга за хвост рыбы, надпись «морская еда» на дюжине языков, а замыкающий текст регистрационный номер красного цвета указывал, что лавка работает больше трёх лет и прошла добровольную сертификацию по трём уровням качества из пяти. Я поводил пальцем по стику и поплыли отзывы о лавке тех, кто до меня успел в ней побывать. Хорошая репутация: сорок положительных отзывов против двух отрицательных. Единственный минус — обязательная недельная страховка, гарантирующая нахождение лавки в течение семи дней, куда бы она не переместилась и возврат денег, если по какой-то причине купленное нанесёт мне вред или будет не соответствовать минимальным стандартам. Я решил, что два процента от стоимости купленного не такая уж большая плата при моих заработках, акцептовал страховку, дверь распахнулась и я вошел в зал, хаотично заставленный стеллажами с коробками и корзинами. Хозяин, сидящий за конторкой приветливо кивнул мне гловой и погрузился в изучение большой рукописной амбарной книги. Судя по виду он был выходцем из Юго-Восточной Азии, а там не очень-то доверяют свои дела таблеткам и стикерам. Хотя доверяют «Total Dynamics», делающей самомонтирующиеся стелажи и прилавки, без участия проектировщика и монтажника создающими в любом помещении обстановку первозданного хаоса не позволяющего одному покупателю видеть другого даже случайно. Два светильника механически отщелкивали эстафету моего движения вдоль хаоса стеллажей. Каждый плод, клубень и кусок был идеально промаркирован, стик моментально показывал качество, химический состав и радиоактивность продукта. На дорогой экзотике можно было на перемотке посмотреть весь процесс выращивания имено этого антрекота или картофельного клубня. Хотя сцены, пусть даже гуманного, но забоя, я сбрасывал и не доводил до паковочной развязки. Это очень дорогой магазинчик, зато в нём можно торговаться с автоматом-аукционистом. Для этого нужно знать как минимум девять основных торговых жестов, но я городской житель и начинал свой путь покупателя, когда у кажого стеллажа стоят живой аукционист и теперь могу свободно потратить минуту-другую на пасы правой рукой над понравившимся вне кочаном капусты.

К задней двери магазинчика я подошёл отыграв свои четыре процента на всё, правда, пришлось купить три персика, которые надо съесть в ближайшие два дня и сбросить у самого входа лук-порей, чтобы озадачить аукцион-автомат, быстро перехватить пакет у кассы из правой руки в левую, пока автомат не успел опомниться от возврата уже акцептованного товара, за который он должен быстро отдать деньги и пересчитать скидку, параллельно просохатив яйцо и дюжину больших жёлтых слив, которые я исхитрился сторговать меньше чем за двадцать секунд до прохода через кассовую рамку двери чёрного хода.

Кочан молодой капусты, две ровные свёклы, полдюжины яиц, дюжина слив, три пакета разной крупы, четыре моркови, два антрекота, пакет молока, пять пакетиков специй, пачка печенья, две большие сельди, бумажный фунтик с кофе, коробка чая. Дня три можно не выходить из дома и подумать с утра о чем нибудь своем.

Пока я покупал, сквозь плотную пелену показалось солнце. Едва пробивающаяся весенняя зелень листьев и травы на выходе с чёрного хода была глотком свежего воздуха после движущихся кругов торговых ламп и зала с наглухо зашторенными окнами. Я внимательно осмотрел покупки в авоське и с удовлетворением отметил хорошо настроенные светильники в лавке. Сколько раз было так, что при естественном цвете свежайший внешний вид продуктов в лавке оказывался отблеском искусно отрегулированных ламп, и до варки мне большого труда составляло взять их в руки без чувства неловкости за самого себя, так просто разведенного при помощи оптической иллюзии.

Внутренний дворик, в который я вышел, уютно зарос молодой порослью клёнов, сквозь которые виднелся остов большого жёлтого автобуса, брошенного много лет назад. Сквозь его торчала молодая поросль, но что-то в нём было не так. Я решил ещё немного прогуляться и пошел по направлению к рыжевшему кузову. Шагов через 10-15 я уже понимал, что могу увидеть за обломками посреди двора: якобы заброшенный утиль оказался новоделом. Было видно, что якобы проросший в выбитые окна кустарник был искусственным, а обломки были аккуратно привезены не более пары дней тому назад — даже постоянно моросящий весенний дождик не смог скрыть следы тяжелой погрузочной техники.

Остов автобуса был натянут на большой цементный блок, к которому был притянут метализированным шнуром обгоревший труп в остатках штурмового комбинезона. «Отряды самообороны» оставляли во дворах свои мемориальные захоронения в назидание тем, кто попытается пожелать лишнего. Ни на минуту не сомневаюсь, что где-то на стене дома напротив наклеена едва различимая панорамная плёнка, передающая для опознания изображения всех, кто подходит и осматривает этот импровизированный склеп. Я перекинул авоську на сгиб локтя, и поднял руки с развернутыми наружу ладонями и растопыренными пальцами на уровень плеч и медленно сделал всем туловищем обороты направо и налево. Думаю, этого будет достаточно. У «Отрядов самообороны», несмотря на официальные заверения властей, что это «стихийное, ни чем не контролируемое и ни кем не финансируемое движение обеспокоенных обывателей», хорошие связи и прямой доступ к системе опознания. Я буду чуть медленнее двигаться и они успеют до того как я войду в зону поражения, получить от нашего управления информацию о том, что я добропорядочный гражданин и не имею ни какого «желательного» потенциала и никогда не задаю вопросов. Равно, как не являюсь родственником покойного, который может иметь генетическую предрасположенность к реализации желаний. Я осознавал себя уткой — суицидальной мазохисткой, которой доподлинно известно, для какой цели на волнах подпрыгивает похожее на селезня резинотехническое изделие и которому её тянет её извращенная фантазия.

Время вопросов

Я дома. Поел. Смотрю в окно, на повеселевшую под солнцем панораму, над которой парит большой, линялый триколор. На подоконнике одноразовый чайник с выдернутым запалом, еще минутка и в него можно будет всыпать две ложки молотого кофе. Стик торчит из дока: я стараюсь не смотреть на медленно тянущиеся и стекающие из левого угла вниз и вправо цепочки связей желаний найденного мной покойника. В любом случае стоит проверить — это не моё дело, но у меня есть свободный десяток минут и ни кто не может обвинить меня в том, что я лезу в дела других «желающих».
Ваш комментарий
адрес не будет опубликован

ХТМЛ не работает

Ctrl + Enter
Популярное