Свежее, обезглавленное

заметки об идеологии

Фотографии #HWYD

14 июля 2015, 15:48

Несколько лет не пользовался фотоаппаратом исключительно потому, что снимал всё необходимое на смартфон. Снимки, на мой взгляд, получалось всё хуже и хуже. И вот недавно опять появился Дима Смирнов с проповедью: «Делай хоть что-то, но каждый день!» — и я решил практиковаться с оставшимся к меня стареньким «Pentax» ежедневно, просто набивая руку в «ремесле».

Самый дорогой товар

12 апреля 2012, 6:29
Ковачек поднял на меня глаза. Это был взгляд не отошедшего от наркотиков человека которому мешают в отходняке, и от этого он до жестокости искренний.
- Послушайте. Нет ни каких денег. И не было. То что вам дают — это имитация, флер, сонное мечтание. Какие могут быть деньги с мире, где чашку кофе и бифштекс можно получить из любой благотворительной коробки на улице, а ценность человека как специалиста определяется не абстрактным работодателем и его наглым представлением об уровне эксплуатации, а государственной программой, которая по первому требованию работодателя выдает, насколько он может доверять человеку и до какой степени он здоров, чтобы еще несколько десятков лет гарантировано приносить деньги своему покупателю. Как только человек рождается, ему вместе с биркой и кошельком вешается ярлык его капитализации. Насколько он здоров, до какой степени устойчива его психика, как он способен подчиняться и руководить — все детально просчитывается и когда настает пора работать на каждом из нас уже висит ярлык с ценой. И с годами она либо уменьшается, либо увеличивается.
- То есть вы хотите сказать, что у вас не такого понятия, как “карьера” или “предприниматель”?
- Ну почему нет? Конечно есть. Но это всего лишь ещё одна характеристика определения стоимости и котирования.
- То есть всё продается за деньги?
- Да нет у нас ни каких денег — есть обязательства пред своим работодателем в эффективном возврате вложенных в каждого из нас государственных инвестиций.
- А как же творческие профессии?
- А черт его знает... Раньше, точно помню, они были. Теперь — ума не приложу. По моему лет двадцать или тридцать закопали последнего актера и ничего не осталось. Теперь есть только производители и больше ничего. Да и на черта они нужны если большую часть ни кто ни когда не видел. Весь этот хлам мы либо оплачиваем, либо не оплачиваем. Женщины, точно знаю, платят. А вот за что — ума не приложу. Музыка играет — можно оплатить, а можно — не платить...
- А мне за что платят?
- А за то, что ты это все придумал.
- Что я придумал?
- Ты придумал, как сделать так, чтобы во всем можно было найти смысл. Как раньше было: сидит ученый, думает. Бабах! Придумал. А все потом его рассказы выслушивают: как я голову ломал и как долго учился и готовился чтобы совершить эпохальное открытие. А тебе удалось доказать, что на самом деле ученье свет, но галавнное — наложение внешних структур. Он просто вовремя вспомнил стишок. Или к нему пристала мелодия, которую он как раз бубнил всё утро перед тем, как его озарило. И таких медиаторов — масса. Надо только правильно накладывать одну информацию на другую. И даже лучше — без ученого, который в этой системе оказывался самым слабым звеном: разболтанным, неряшливым, малоэффективным и не дисциплинированным. А если бы ему не попалась нужная книга или мелодия — то и вообще бесполезным.
Ковачек сидел на полу время от времени закрывая глаза и отряхивая брюки от успевшей раствориться пыли и грязи.
- А что цениться?
- Что цениться? Цениться не быть человеком.
- Это как?
- А вот так! — Ковачек с решительностью трезвеющего пьяницы полез в карман и вытащил оттуда пузырек, в котором болталось несколько белых, двояковыпуклых таблеток. Я испугался что это яд и учитывая предыдущую тираду он решил, что прямо на моих гдазах покончит с жизнью самым старомодным способом. 
— Рубин! — я попытался вырвать у него пузырек с таблетками. — Прекратите! Отдайте мне таблетки!
Ковачек вяло сопротивлялся, но диспозиция была неравной, я нависал сверху и твердо стоял на ногах, а Ковачек полулежал на полу и ни как не мог ни опереться ни оттолкнуться от пола локтями. Мне удалось, навалившись на него всем телом, выбить из его рук пузырек. Бутылочка с таблетками покатилась по полу и заскакала по каскаду, опускавшемуся в глубь комнаты.
- Да ловите же её, чёрт подери! Где я возьму другие сегодня!
- Рубин, не надо...
Но Ковачек меня не слышал, а уже вскочил на четвереньки и побежал на всех четырех за ускользающим звуком катящегося и подпрыгивающего на ступеньках пузырька.
- Рубин! Рубин! — я не мог себе представить, что яд являлся чем то таким, что требовалось покупать ежедневно. Значит, всё таки, какой-то из наркотиков, которые пока не разрешили. Я слышал, как ругается и спотыкается мой не до конца протрезвевший адвокат где-то на нижнем уровне квартиры. Наконец, показался и он сам. Он был явно удручен результатами своей беготни за таблетками. Его лицо было красное, злое. Он разглядывал лодонь, на которой лежали таблетки. Он ковырял их пальцем, то ли считая, то ли стараясь рассмотреть что-то на их белой поверхности в неярком верхнем свете ламп.
- Ну зачем вы так!? Мне ещё работать, а кто мне продаст дополнения для комплекта. — Ковачек выглядел до такой степени расстроенным, что версия с ядом окончательно уступила свое место стимуляторам. — Теперь придется покупать новый комплект целиком, а как его купить быстро?
- Я вам заплачу...
- Вы не имеете права платить мне непосредственно. Все мои поступления от профессиональной деятельности учитываются на моем субсчете конторы исходя из поступлений на который я и могу пользоваться определенными благами. А вот это, как раз и была работа, за которую я мог получить настоящие деньги.
- Вы что, в свободное от работы время, наркодилер?
- Какой, к черту, наркодилер? Кстати, вы не подтвердили платеж за мою консультацию, когда сюда вошли?
- Не знаю, тут был такой грохот, что я мог просто не расслышать.
- Дайте интерфейс кошелька, — я достал из кармана и протянут ему карточку, — слава богу, у меня тут не платная вечеринка, а то все бы прописалось в нашей конторе. — Он пробежался по карточке. — Я сегодня заблокировал платежи от вас, чтобы вы случайно не нажали “Оплату”. Отчет, конечно, пойдет, но без записи и у вас не останется реконструкции, а на проверке я скажу, что мы с вами обсуждали наши интимные дела...
- Вы что, идиот!? Какие интимные дела!?
- Обычные интимные отношения между двумя мужчинами.
- Я не собираюсь покрывать ваши дилерские шашни таким идиотским способом!
- Не забывайте, что я адвокат. Во первых: мы находимся в  демилитаризованной зоне, которая согласно поддерживаемой мной, но полностью не вошедшей в действие 129 поправке является частным владением, в котором нельзя собирать доказательства виновности и предъявлять их в суде. Во вторых: вы можете заявить на меня в полицию, но не сможете это сделать анонимно и будете вынуждены объяснить, что на самом деле вы видели у меня в квартире. Это заявление не приведет ни к каким судебным последствиям ни для меня, ни для вас, кроме незначительно снижения финансового рейтинга у меня и недоверия к вам в профессиональной среде. В третьих: интерпретация, которую я вам предлагаю, является внутренним делом нашей конторы и я, в самом крайнем случае, получу зафиксированный выговор и устное одобрение моего поведения с  клиентом. Оно останется исключительно в делах нашей конторы, будет проиндексировано и доступно для поиска только у нас в конторе, без выхода на рейтинговые и фонансовые агентства. И, в четвертых: что вас так возмутило? С чего вы решили, что это “наркотики”?
 — Если вы не пытались покончить с собой после слов: “Цениться не быть человеком” — что это может быть кроме наркотиков? К тому же вы сказали, что это работа, за которую вы можете получить настояшие деньги...
Повисло молчание. Ковачек, уже не такой злой и красный, стоял и разглядывал таблетки на ладони. Потом он выбрал две. Взял одну и закинул в карман рубашки, другую зажал между двумя пальцами и показал мне как эстрадный фокусник, остальные ссыпал в карман брюк.
- Пойдемте. Я покажу что такое “не быть человеком”.
Он направился в глубь квартиры, а поплелся за ним, с самыми дурными предчувствиями. Вы дошли до места, которое можно было назвать кухней. Ковачек налил стакан воды, уселся на широкий и покойный кожаный диван, обращенный к панорамному окну за которым был виден заросший ивами берег реки и похлопал по рукой рядом с собой. Он что, собирается подтвердить своё алиби и “интимных делах двух мужчин”?!
- Я не собираюсь принимать ни каких таблеток.
- Да бросьте вы. Право, как маленький. Я и не собираюсь вам ни чего давать. — Я сел, не зная, куда над осмотреть, уставился в окно. — Достаньте кошелек, — я вытащил карточку и протянут её Ковачеку, — ага, — Рубин взял её, нажал активацию и отдал мне. На карточке было написано имя: “Рубин Ковачек, “Шустер, Шустер и Клаузевиц”. Адвокат в штате”. — Теперь смотрите за надписью, — он проглотил и запил водой пилюлю, откинулся на спинку давана и закрыл глаза.
Я пристально смотрел на его лицо стараясь не пропустить момента, когда надо будет спасать его или спасаться самому. Мне, почему-то, казалось, что сейчас произойдет что-то невероятное: у него из рта полезут серые щупальца, начнет изгибаться и трансформироваться череп, из верхней и нижней челюсти полезут клыки, а руки превратятся в шерстистые, когтистые лапы. Время шло, но внешне ничего не менялось. Может это прозыгрыш, который пришел в голову Ковачеку под воздействием наркотиков принятых на своей холостяцкой вечеринке? Ковачек открыл глаза, я вздрогнул.
- Да не на меня смотрите, что вы тут хотите увидеть? Смотрите на карточку.
Я взглянул на карточку. Карточка как карточка. Не распалась и не оплавилась. Я перевел глаза на Ковачека. Он молча глазами указал на “кошелек”. Я опять перевел взгляд и только теперь сообразил, что изменилась надпись. Теперь там было: “Алонцо Даньо. Представитель по делам Италии в Новом Северном Халифате”. Недоумение отразилось у меня на лице.
- Я, вижу, вы что-то хотите спросить?
- И это всё? Забавный трюк: пузырек таблеток, которые могут менять надписи на карточках. Этим можно зарабатывать в цирке?
- Простите, “цирк”, — он уставился в какой то дальний угол комнаты, — ах, да, у нас этого уже ни кто не помнит. Забавно... А вы искренне считаете, что таблетка меняет идентификаторы на карточках, которые находятся в определенном радиусе действия? — Он смотрел на меня умильно, как смотрят на туповатого ребенка, который пришел в родительскую спальню толковать иллюстрации в книге по ядерной физике как раз в том момент, когда родители обсуждали вопрос в какую школу для умственно-догоняющих его записать. — То, что вы видели — настоящее ГЛОБАЛЬНОЕ ЧУДО. — Он произнес эти слова ИМЕННО БОЛЬШИМИ БУКВАМИ. — Пилюля не только поменяла надпись на карточке, она ещё и изменила всю историю предидущих трех с лишним десятков лет. 
— Это шутка?
- Какая шутка? Начнем сначала. Что такое “история”? Не более чем записи, хранимые в определенном порядке. История любого из нас состоит в том, что с самого детства на него копиться пухлое “досье”. Мы учили в университете, что когда-то это ещё делалось на бумаге, вручную. Листы сшивались, складывались в папки и постепенно за человеком начинала тащиться целая подвода бумаг, которые противоречили друг другу, терялись, портились и ни кем не анализировались систематически. Так, от случая к случаю. Теперь все структурированно с момента зачатия и до самой смерти. И надпись, которая появляется на вашей карточке, когда вы встречаетесь с человеком — это ячейка сети, потянув за которую вы можете вытянуть всю жизнь вашего визави. Всё зависит от того, дано вам на это право или нет. Я сейчас не только Алонцо, каким меня распознает любой автомат, но ещё и могу объяснить как я сюда попал, у меня имеются все необходимые метки по всем маршрутам следования, я отмечен во всех пунктах и меня обеспечено алиби от любых сомнительных или криминальных обстоятельств. Если меня начнут спрашивать об обстановке в Новом Северном Халифате я смогу во всех подробностях описать ситуацию и дать развернутый профессиональный прогноз. Мало того, я, как взаимодействующая личность занесен во все существенные записи лиц, с которым я встречался или контактировал по предыдущим делам Алонсо...
- То есть, вы хотите сказать, что таблетка создала новую личность?
- Да.
- А как это связано с бизнесом?
- Только так я могу зарабатывать настоящие деньги вне корпоративного статуса. Прах к праху. Не рейтинговые деньги, которые я гарантировано могу потратить и остаться к моменту смерти со сведенным в ноль балансом, а реальные деньги на одном из виртуальных счетов которые можно передать своим детям или купить на них собственный дом или организовать собственное дело где нибудь в Аргентине или Ботсване.
- То есть те деньги которые у меня на счете не могут быть использованы для приобретения?
- Ваши — могут. У вас другой статус.
- Деньги зависят от статуса их владельца?
- Ну да. Как когда тот деньги имели всеобщий эквивалент в виде золота. Это номинальный стандарт. Теперь золото не является этим эквивалентом. Все, что угодно можно сделать практически из воздуха. Осталась только работа и рейтинг этой работы.
- А межгосударственные расчеты?
- Там есть эквивалент в признаваемых единицах, но государственная экономика отделена от внутренней и поэтому специалистам приходится работать в виртуальных государствах. А это риск.
- То есть с сети есть государства?
- Я понятия не имею, что такое сеть... Просто я получаю доступ к альтернативным источникам информации и рабочему полю того государства, таблетки которого я купил.
 — А если вас кто-то попытается расколоть?
- А как это можно сделать? Сами понимаете, ни кто из нас не будет в здравом уме и твердой памяти ходить на  работу и рассказывать, что он сейчас временно гражданин виртуального государства по фамилии “Х”, а на самом деле он “Y” который просто решил в таком противозаконном виде прогуляться на официальную работу и подразнить корпоративные автоматы идентификации. Да и к тому-же цензура и границы в виртуальном государстве намного серьезнее и сильнее, чем в государстве реальном: стоит выкинуть один раз какую-то глупость и ты навсегда становишься персоной нон-грата в одном или нескольких виртуальных консолях и таблетки этих государств становятся как косточки от вишни — одно расстройство желудка или слабительное — если будешь настаивать на своём.
- То есть вы сейчас втянули в меня в нечто незаконное, я могу заявить на вас в полицию и сдать вас туда как преступника или иностранного шпиона.
- Ни во что я вас не втягивал, потому что сейчас я вытащу из кармана другую таблетку, — он достал таблетку из кармана рубашки, положил её в рот и запил водой, — и даже если полиция успеет доехать до нас они увидят преуспевающего адвоката Рубина Ковачека у которого в квартире они не могут изъять ни одного доказательства его “преступной” деятельности и предъявить их в качестве доказательства обвинения в суде. Можете проверить этот факт по своему кошельку.
- Рубин, а как же ваша настоящая сущность? Где она находится когда вы являетесь гражданином виртуального государства?
- А кто её знает... Система устроена так, что она обеспечивает алиби в реальном государстве автоматически. Ни кто, ни когда не задумывается над тем, что делает его действительная оболочка — это всего лишь один из возможных уровней виртуального существования в реале. Я допускаю, что как только я перехожу в другое гражданство, моя подлинная личность отделяется от меня и начинает жить своей собственной жизнью, которая в какой-то степени имитирует мою, но таким образом, чтобы при моем возвращении не создавать конфликтов или, по крайней мере их минимизировать. Когда я возвращаюсь я имею полный отчет о состоявшихся виртуальных контактах, мой персональный помощник передает мне материалы которые я должен завизировать и вопросы, которые я должен решить. У меня такое ощущение, что я ухожу в небольшой отпуск. Я не знаю, что будет происходить, если потребуется моё непосредственное участие в деле или экстренное присутствие у начальства. Вполне возможно в системе предусмотрен аварийный возврат к реальной жизни, но, признаться мне такого не приходилось испытывать.
- А как же начальство, коллеги по работе?
- Я ни разу не видел реально ни своего начальника или ни любого из коллег. Все необходимые распоряжения и документы я получаю там, где мне это удобно. Даже такая форма, как совещание — это экстренная ситуация: все промежуточные вопросы согласования решаются персональными помощниками, выступающими как наши доверенные лицама и до нас доносятся только спорные моменты, которые требуют длительного размышления и ответа на вопросы которые не удалось найти в персональной или корпоративной базе знаний.
- Вы хотите сказать, что у вас нет рабочего кабинета в здании, где расположена ваша контора?
- Здание есть. Оно в собственности у “Шустера, Шустера и Клаузевица” с незапамятных времен. Но, насколько я знаю, там сейчас что-то вроде арендуемого дата-центра — сейчас ни кому не нужны офисные здания и наша контора занимает только один этаж — все остальное сдается. Благо в свое время дом был перестроен с повышенным уровнем физической защиты, в хорошем месте и после того, как снизились технические требования с серверным фермам и большинство специализированных центров просто обанкротилось, наше здание как ни какое другое стало отвечать нормам размещения и мы постепенно отказались от традиционных офисов в пользу доходного здания. Тем более, что для встречи руководства и партнеров достаточно роскошного курорта, а все остальные вполне могут общаться виртуально.
- То есть ваше виртуальное гражданство не может быть препятствием общению с коллегами?
- Да, безусловно. К тому же сейчас нормой вежливости считается анонимность, и если человек невежливый, то вы просто не будете с ним общаться.
- А если вы кого-то встретите сначала в одном гражданстве, а потом в другом?
- Ситуация не очень вероятная, поскольку люди полностью исключены из процесса идентификации, а машина видт только то, что ей показывает таблетка, а для нее у меня всегда безупречное алиби и траектория.
- Но у вас же одинаковое лицо, отпечатки пальцев, сетчатка глаз, ДНК, особые приметы.
- Вот поэтому-то виртуальное гражданство и стоит так дорого и это не развлечение, а работа. Вы только представьте: расщепить личность на две и не просто расщепить, а сделать это не противоречиво, чтобы ни кто и никогда не догадался, что один человек реальный, а другой — виртуальный. А потом, при надобности, моментально свести две личности в одну и подтереть следы виртуала, чтобы ни кто и никогда не смог понять, где тот находиться и как можно связать преступное виртуальное гражданство с реально существующим добропорядочным гражданином. 
— То есть у кадого человека, который один раз принял виртуальное государство есть с вой фантом, который отделяется от реального человека, как только уон объявляет об одном из гражданств?
- Не знаю точно, но по логике — именно так. Единственное отличие состоит в том, что в виртуальном государстве немного проще. Примерно как с костюмом, который ты берешь на время в шкафу. Единственное, после того, как ты им попользовался он сдается в химчистку — чтобы ни кто, даже случайно на него напоровшись, не смог определить, кто его носил на самом деле.
- Гардероб, маскарад — я могу взять любую из личностей, которая мне прийдет в голову или там есть определенный набор?
- Стоп, стоп... Как ой набор? Это же государство. Вы там единственный и неповторимый. Я знаю, что в самом начале были казусы с тем, что одни реальный человек мог использовать несколько виртуальных личностей. Теперь это мало того, что ликвидировано, но и каждый имеет определенный виртуальный иммиграционный статус — вы можете переходить из одного виртулаьного государсва в другое только имея надлежащим образом выправленные разрешения и документы.
- Государств несколько?
- Сейчас пятнадцать. Было больше, но постоянно идет процесс слияния или обособления на основе какой-то перспективной экономической или политической теории.
- То есть вы в любом из виртуальных государств будете Алонсо Даньо?
- Да, если я не пройду процедуру натурализации. А это не просто.
- Я, почему-то думал, что “виртуальность” — это такая ерунда. Чуть что-то подправил, перешел на другой прокси-сервер...
- Простите, прокси-..., — Ковачек опять уставился в угол, — Хм... Я признаться не знаю всех технических тонкостей организации того, что вы называете сеть, но, боюсь, в настоящее время врядли удастся найти человека, который после Закона “О программировании” знает, а уж тем более, решиться дать вам пояснения того, как на самом деле работает система виртуальной государственности.
- Закон “О программировании”?
- Ну да. Закон и дополнения и изменения в Уголовный кодекс в соответствии с этим законом.
- Программирование — уголовное преступление?
- И очень серьезное.
- Казнь через повешение?
- Ни как правило.
- Что настолько?
- От пяти до пожизненного.
- И где они отбывают наказание?
- Как где? Дома. Они лишаются права рейтингования и у них понижается статус профессиональной оценки. Но это случается нечасто. Мне, по крайней мере такие случаи не встречалась, только как старые прецеденты. Сейчас в реале нет такой профессии, а виртуальных государствах другие законы и там, в большинстве государств, нет уголовной ответственности за программирование, хотя ни кто не знает и самих программистов, поскольку само признание профессии практически означает “стать невыездным”...
- В смысле?
- Признаваясь в том, что он “программист”, гражданин виртуального государства соглашается с тем, чтобы либо всю жизнь проводить “на таблетках” и при этом быть привязанным к одному государству в соответствии и потенциальной опасностью и уровнем секретности после присвоения определенного профессионального рейтинга, либо признаться в том, что ведешь подрывную деятельность в государстве в котором это запрещенного и навсегда лишиться гражданства виртуального государства к которому ты приписан.
- Вот черт. А что такое “лишиться права рейтингования” и “понижение профессиональной оценки”?
- Два уголовных наказания, которые, как правило применяются в комплексе: сначала у преступника, в нашем случае признанного судом “программиста” понижается его общественная стоимость и он начинает получать за свою работу существенно ниже с соответствующими понижением в карьерной иерархии, а уж потом лишается права пресмотра рейтинга. Как бы хорошо не работал человек, который подвергнут уголовному наказанию он не получит ни на копейку больше, чем предусмотрено решением суда, при этом в течение срока предусмотренного судом не будет пересматриваться его профессиональный рейтинг и после отбытия наказания ему прийдется начинать именно стой точки, на которую он опустился.
- И как это выглядит?
- После решения суда осужденный лишается возможности оплачивать тот уровень жизни, к которому он привык, за ним устанавливается надзор и он начинает искать работу более соответствующую его новому статусу. Уголовников с удовольствием берут на государственную и корпоративную работу: маленькая тарифная ставка, надзор за государственный счет, абсолютная покорность, государственная страховка и полное отсутствие амбиций — куда дернешься на срок запрета пресмотра рейтинга.
- То есть он работает практически бесплатно на любой работе?
- Почему на любой? Стого определенный уровень иерархии и ответственности. И если у работодателя есть выбор: брать на эту работу араба из “галло” или уголовника, то берут уголовника.
- А как же серьезные преступления: убийства, ограбления...
- А какая разница? Если человек находиться под круглосуточным надзором государства, на него не распространяется положение о демилитаризованных зонах, любое его преступное деяние тут же попадает на рассмотрение следствия, которое его квалифицирует и в случае обнаружения состава преступления передает дело на утверждение приговора судом? Убийство — серьезное преступление, но достаточно редкое и если преступник болен — то его лечат, а если нет, то нет ни какой разницы между ним и более распространенными преступлениями.
- А какие преступления “наиболее распространенные”?
- Профессиональные преступления, финансовые преступления, государственные преступления. Что касается имущественных преступлений — я знаю о них только из университетского курса и вашего дела. Это когда вас обокрали, пока вы были в бессознательном состоянии. Сейчас нет проблем с имуществом, есть проблема с управлением имуществом — отсюда и дела.
 — А если человек признается неисправим рецидивистом?
- Если случается рецидив, то не ранее, чем осужденный отбудет наказание и поднимится в рейтинге хотя бы то тех позиций на которых он уже совершил преступление. Если преступление другого плана — то это процесс постоянного падения по социальной лестнице, за тем исключением, что преступивший закон падает в “галло” и ниже со всем атрибутами тотального контроля, а там с ними редко кто выживает. Если центральное общество ещё как-то, более или менее гуманно и с пониманием относиться к клейму “уголовник”, то за его чертой человек под контролем сразу попадает в разряд изгоев — абсолютный социальный вакуум. Да и как может относиться житель “галло” к переселенцу за которым постоянно ведется наблюдение? Контактировать с ним — это давать властям информацию о не совсем законной деятельности, которая пропитывает всю структуру таких районов. А теперь представьте, что у него не т ни друзей, ни знакомых. Все стараются скрыться как только он выходит из своей квартиры. Мало того, даже вокруг его квартиры образуется зона отчуждения, потому что все стараются ни каким образом поне попасть в пятиметровую зону контролируемую наномеханизмами заключения.
- Наномеханизмами заключения?
- Это такой комплект устройств привязываемый к осужденному, который позволяет контролировать вероятные противоправные действия.
- “Осы”?
- Да нет, “осы” — стандартный инструмент, видимый, который можно опротестовать. С заключенными всё сложнее. Ни кто не может нарушать права человека на исправление, с другой стороны — ни кто не может провоцировать окружающих на негативное отношение и явное обозначение гражданина, как осужденного преступника. По этому я не знаю, да и не могу знать как технически производится контроль. Я знаю, что есть несколько централизованных серверов, которые сертифицируют поступающую информацию на её законность, чтобы потом можно было предъявить в качестве улики в суде. В системе есть фильтры, которые обеспечивают приватность граждан которые не осуждены. Я видел такие улики в суде: четко и однозначно видно только то, что составляет состав преступления, всё окружающее, не имеющее отношения к преступлению или не являющееся существенным для его идентификации скремблируется и становиться невозможным для идентификации.
- А чего бояться в “галло”? Всё равон человеку, который честен и не имеет тношения к криминалу ни чего не угрожает — его же не будет видно длаже на картинке преступления предъявляемой в суд.
- А в “галло” много преступников “а приори”. Их ни кто не регистрирует только в силу их незначительности и возможности дальнейшего исправления: отсутствие регистрации, незаконное проживание, торговля с использованием реальных денег, да мало ли ещё чего. Но пока преступник живет в “галло” на это мало из государственных институтов кто обращает внимание. Для России это что-то вроде генетической лаборатории, из которой должны появиться новые граждане, которые во втором или последующих поколениях станут законопослушными жителями “Центра”.
- В мое время это называлось “гетто”...
Ковачек посмотрел в угол, покачал головой, похмыкал.
- Ну, знаете... Это ни в какие ворота. Пример идиотский потому, что проживающих в “галло” ни кто не ограничивает в их передвижении, если они полностью прошли процедуру натурализации, получили гражданство и подтвердили свою квалификацию. Как ни кто не ограничивает право галлистов уехать в любую страну, гражданство которой он имел или имеет. Для этого даже не нужны деньги или явка с повинной. Согласитесь, как мы можем допустить к работе человека, который не может сдать элементарные экзамены и встроиться в рабочий коллектив. А в “галло” есть люди, которые просто не хотят выходить из него: их полностью устраивает и жизнь и место пребывания и необходимые социальные обязанности и права, которое накладывает на них государство.
- Рубин, у меня складывается ощущение, что в “галло” — полная анархия.
- Почему “анархия”? Для того, чтобы управлять надо держать в рамках и организовывать самомподдерживающееся развитие. Когда-то, лет тридцать назад, “галло” мало чем отличалось от обычных городских районов. Та же система охраны правопорядка, та же — социальной поддержки и контроля. Сначала появились проблемы экономического плана. Обслуживание в старых районах обходилось намного дороже, чем в коммуникатированных и эволюционирующих районах центра: старое жилье, старая система связи, малая заинтересованность инвесторов и относительно низкая покупательная способность населения. Тем не менее, государство шло на расходы и как могло поддерживало систему правоохранительного контроля и социального обеспечения почти в том же состоянии, что и в центре. Но ровно до того времени, пока не сократился приток новых граждан. Ну не размножается “галло” в неволе и не дает свежей крови центру. Проблему достаточно широко обсуждали. Было даже несколько общественных движений — сейчас не помню их названий, которые пытались доказать, что это нарушение прав человека и так далее, и тому подобное. Но потом, под давлением общественности, принято решение о “увеличении резкости границ”. Если раньше “галло” существовало как расхожий жаргонизм, то теперь оно было закреплено юридически, с совершенно четкой границей, переход которой жителем обозначал автоматическое изменение статуса и повышенный контроль. Формально контроль двусторонний и под него попадают все горожане, которые пересекают границу в обоих направлениях. Но пересекающих границу от центра к “галло” на три порядка меньше, потому что там практически не чего делать жителю центра.
- У вас что, пропускные пункты?
- Зачем? Нет ни контрольных пунктов, нет стены, нет разграничивающей системы наблюдения. Насколько я знаю, нет даже реальной линии, пересекая которую меняешь свой статус наблюдения. Её и так все знают. 
— А как это происходит?
- Как? Просто человек едет в определенное место и всё. Вы поймите, я просто знаю, что ограничений ни каких. Для этого достаточно быть зарегистрированным жителем определенного района. Вот и всё.
- А если регистрации, натурализации или гражданства нет.
- Для этого есть Москва.
- Москва?
- Ну да. столица нашей Родины.
- Всех, кого засекут без регистрации отправляют в Москву?
- Если он официально пересекал границу — да. Если не пересекал — по месту гражданства.
- А как они попадают в “галло” города, который расположен в центре страны через несколько санитарных зон?
- Личности продаются. Вы можете с ними путешествовать, а вот работать можно только в виртуальных государствах. к тому же то, что продают эмигрантам — это просто “ишаки”.
- “Ишаки”?
- Тупые, упрямые личности. Обычно “ишак” везет три-четыре дня. Потом либо отрубается, либо начинает гнать такую личную информацию, что интрудеру приходится недели две отлеживаться в каком нибудь подвале, иначе мало что арестуют, но ещё и могут выдать совсем не в ту страну, откуда приехал с биографией за которую в каком нибудь Новом Северном Халифате запросто могут устроить побивание камнями без суда и следствия прямо по сходе с трапа. Вот и приходиться самому и родственникам искать “бэкселфер”. А он куда как дороже, чем “ишак”.
- “Бэксэлфер”?
- Ускоренное возвращение личности. Хоть сейчас и не шерстят “галло” наномеханизмами и “осами”, но полностью из под дистанционного контроля не выпускают. И если там начнет “светиться” личность, зарегистрированная в качестве террориста или преступника — могут и поехать, если за его поимку объявлено вознаграждение. Правда, дохлый “ишак” редко выдает однозначную картинку и попусту дергаться ни кто не будет. Тем более, что по настоящему значимые преступники — люди при деньгах и в “личности”.
- В мое время говорили “в авторитете”...
Ковачек посмотрел в угол и пожевал губами.
- Да, далеко вперед ушла преступность. Теперь всё “разводит” компьютер.
- Как?
Ковачек помолчал, посмотрел на пламенеющий над рекой закат, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Молчание затягивалось, а мне не очень хотелось терять собеседника, сейчас редко кто может сидеть и просто так рассказывать о порядках. Все слишком заняты и стараются не выходить из сферы своей профессиональной компетенции.
- Рубин, — позвал я.
Мой адвокат молчал и, казалось, загорал под лучами уходящего солнца. Я испугался и тихонько тронул его руку. Ковачек дернулся и открыл глаза.
- Извините, задремал. Чужая личность накалывается и перегружает мозг. От этого излишняя болтливость при входе и выходе. Мне надо отдохнуть. Поищите информацию сами, хотя информация лет пятнадцать как выпускается очень дозировано. Можно что-то найти на “Холме” — может вас туда пустят, вы же, в некотором роде, отец концепции.
- Какой концепции?
Ковачек уже встал. Взял стакан с водой и не глядя на меня побрел вглубь квартиры, устало отмахнувшись от меня свободной рукой. Я ещё некоторое время посидел разглядывая вид за окном, пока не заметил, что рядом с моими ступнями началось странное движение. Узоры ковра менялись и перестроились в стрелки, которые текли в от моих ступней куда то в сторону. Я встал и пошел искать выход. Всё оказалось намного проще, чем я предполагал. Куда бы я ни шел в квартире Ковачека, стрелка всегла извивалась и показывала мне дорогу к выходу. Что ж, очень милый и не навязчивый способ указать на дверь.

Как-то так

31 октября 2011, 22:38
Завтра первое собеседование нового цикла. Одна девочка хочет специализироваться на SEO.

«Не возжелай...»

11 апреля 2011, 23:56
«Чтобы пройти сквозь двери надо знать, где у неё косяки»

Р. Музиль, «Человек без свойств»

Утро

За окном обычная для апреля морось. Я стою, прислонившись лбом к запотевающему от тепла и дыхания окну и пытаюсь занять себя одним из бесполезных упражнение для глаз: перевожу вгляд с маленького пузырька в толще оконного стекла на сереющие почти у горизонта обломки телевизионной башни и обратно, на пузырёк. Сквозь дождь и грязное стекло полинявший триколор гигантского полотнища флага, неизвестно кем занесённого на вершину переплетений искореженных арматур, различим колышущимися серыми калибровочными полосами для всего остального мира. Грязная белая полоса сливалась с серым небом, а бывшая красная — с мокрым бетоном круглых стен телебашни. Чтобы зрение действительно не улучшилось, надо обязательно отвлекать себя чем-то бесполезным. Можно сжимать между пальцами ребристый карандаш или сквозь карман тянуть себя за волосы промежности. Упражнения для слабаков. К дискомфорту и боли привыкаешь. Я выше простой физической боли и вместо неё считаю вдохи и выдохи способом придуманным много лет назад моим отцом. Он использовал ещё до «Эпохи Рая» как грязную медитативную практику. Это очень сложное упражнение. Ему можно посвятить годы, но так и не приблизиться к совершенному исполнению моего отца.

Надо представить плотный, серый туман, в котором не видно пальцев вытянутой руки. С закрытыми глазами это получается и у новичка, а вот при дневном свете, с открытыми глазами увидеть плотный туман не так просто. На каждый вдох-выдох я мысленно вытаскиваю из окружающей серой дымки брусочек из потёртого или обугленного дерева и укладываю их снизу вверх, по три, триграммами. Когда рядом выстраиваются две триграммы — получалась полная гексаграмма. Надо вспомнить её значение по И-Цзину, в зависимости от того «сильная» она или «слабая», подложить под неё целый или поломанный брусочек и продолжить строить еще одну триграмму, закончив которую получить вторую гексаграмму, одной общей триграммой связанную с предыдущей, назвать её, оценить силу и положить над следующей гексаграммой еще один тёмный или светлый брусок. На этом цикл заканчивается. Две следующие гексаграммы начинают строиться с двух уже имеющихся брусочков — верхнего и нижнего, которые становятся началом первой и второй триграммы нового отсчёта.

Если посчитать все выложенные в цикле брусочки, получается ровным счетом одиннадцать: девять — это две соединённые гексаграммы и ещё два — оценка гексаграмм цикла. Здесь первая ловушка. Простак начинает считать до одиннадцати, а главная цель медитации — подавить счёт. Не видеть за построением гексаграмм цифры, как это происходит в простом подсчёте дыханий, воспринимать проходящее перед мысленным взором как начало и конец жизни абстрактной фигуры, держать её и предыдущие в памяти. Вторая ловушка в том, что сознательно выкладываются только седьмой и одинадцатый бруски, оценивающие силу гексаграмм и начинающие следующий отсчёт. Все остальные должны появляться спонтанно, что очень сложно при игре в чёт-нечет с самим собой. Третья ловушка — в независимости дыхания от счёта. Условие независимости кажется самым нелепым в упражнении, но это действительно так. В начале, когда начинается практика медитации, счёт ведет дыхание. Как на чаплинском конвейере, когда каждый выложенный брусочек заставляет суетного человечка вмонтированного в трудовое сознание тыкать на кнопку подачи и как можно скорее запускать следующий вдох, сделать его короче и глубже, чтобы побыстрее извлечь из серой дымки очередной брусок и раньше завершить триграмму. Преодолеть четвёртую ловушку: непрерывность медитации, можно только справившись с первыми тремя. В обычном состоянии удерживать такой счёт удаётся от одной до двух-трех десятков минут. Если достигнуть абсолютного «нежелания» медитативное выпадение случайных гексаграмм и их оценка идет независимо от воли и сознания. Я мог ткнуть отца в любой момент времени и он тут же начинал рисовать на бумаге ту комбинацию темных и светлых черт, на которой находится его счёт. Мало того, он мог пока дышит рисовать их и в обратную сторону, успевая меджду текущими вдохами и выдохами воспроизвести на любую глубину канувшие в прошлое гексаграммы. Где-то там, глубоко в подсознании, раскладывался постоянный и-дзин и ему не надо было следить за его конфигурацией, отвлекаться на оценку и объяснение. Даже через много лет практики у меня состояние «нежелания» пока может быть только сознательным. Если я вдруг прерываюсь на обыденную рутину окружающего, то пустив по водам подсчёт я могу вдруг вспомнить про него, вытащить результат, но очень сомневаюсь в том, что вижу перед собой и мне приходится начинать отсчёт сначала.

А отец не сомневался.

И вот теперь. Я отвлёкся на описание процесса и в результате с недоверием смотрю на получившуюся комбинацию: слабая черта / сильная черта / слабая черта — первая триграмма первой гексаграммы, сильная черта — начало второй триграммы первой гексаграммы — начала первой триграммы второй гексаграммы. Насколько это соответствует действительному числу моих дыханий? Любое сомнение требует вернуться к началу. Я вздыхаю, стираю четыре брусочка. Вдох-выдох. Слабая черта. Если не можешь отпустить мысли свободно, гони их по времени. У меня сегодня двадцать минут, и я перевожу вгляд на пузырёк в толще стекла.

Завтрак

В холодильнике пустота. Надо идти в лавку. Я одеваюсь, сую в карман плаща сетчатую авоську, беру зонтик и надеваю калоши. Недолго стою перед дверью, прислушиваясь к звукам в подъезде, одновременно запуская мысленный подсчёт гексаграмм, ведь сила — в повседневной практике. Тишина в подъезде это возможность быстро проскочить ни кого не встретив на лестничных маршах и пролётах. В крайнем случае, можно будет заскочить в один из квартирных отсеков и переждать в темноте проходящего мимо храброго недотёпу. Я открываю дверь, ещё раз прислушиваюсь. Где-то далеко внизу скрипят петли входной двери, щёлкает магнитный замок и наступает тишина.

Стараясь не шуметь, я быстро проскакиваю шеcть этажей вниз, прикладываю палец под светящимся красным огоньком, толкаю дверь и выскальзываю на улицу.

Дождя нет. Вместо него со всех сторон сыплет мелкая мерзкая морось, от которой нет смысла прикрываться зонтом. Но я раскрываю его большой чёрный купол и уже из под него осматриваюсь окрест. Колышется штора в окне третьего этажа дома напротив, вижу несколько прохожих, прячущихся от взглядов сверху под такими же как у меня зонтами. Я дышу в сером тумане, вытаскиваю из  него брусочки и не думаю о том, где сегодня купить продукты. Можно воспользоваться стиком, но сведения о спасибо-лавках обычно запаздывают на сутки-двое. Легко прийти к демонтированным прилавкам, ещё вчера в знак благодарности отмеченных доброхотами маркером. Поэтому я резко повернулся через левое плечо и неторопливо зашагал, преодолевая небольшой подъем улицы, идущей на Восток. Я поступаю как обычно: шагаю вперед, ни о чём не думая и наобум поворачиваю на перекрёстках, стараясь не вспоминать прошлого маршрута. Такая тактика всегда себя оправдывает. Обычно не проходит и часа, как нахожу лавку, в которую можно зайти. Иногда она первая, иногда я пропускаю несколько, если мне вдруг не нравиться её местоположение или вывеска. Я хорошо изучил закоулки этого района и если бы не был одиним из «желающих», то мог бы по наиболее удобным для торговли местам находить необходимые мне торговые точки, но это бы полностью противоречило предписанному образу мышления.

Редкие встречные мужчины издалека слегка приподнимали шляпы или чуть кивали головой, женшины улыбались и изредка приветственно помахивали ладошками в тёплых перчатках. Высоко в небе, от хопа к хопу прыгали шарики городского транспорта. Я один тех немногих, кто помнит, как по вечерним улицам продавливалась человеческая масса, с лицам-масками, синхронно поворачивающимися в сторону гигантских подвижных рекламных панелей супермаркетов, неоновых вывесок ресторанов или уличных телевизионных стен. Я был мальчишкой, и мне больше всего хотелось стать одним из героев рекламных роликов, смело скакавших с крыши на крышу, несшихся на сёрфе в изумрудной трубе морской волны или трансформировавшихся в гигантских реактивных роботов, а из них — в легковые машины. Была даже такая профессия — «рекламист», профессиональный работник промышленного производства иллюзий. Рекламисты старались поразить воображение, а муниципалитет отчаянно нуждался в деньгах, сдавая под рекламу и вывески каждый метр свободного городского пространства. Три десятка лет назад эта индустрия испытала небывалый, фантастический взлёт, после которого сошла на нет, как схлынувшая волна из рекламы. Теперь нельзя увидеть ни одного рекламного ролика, щита или найти рекламный билборд. Изредка, вдоль дорог, встречаются остатки гигантских рекламных башен, которые не успели до основания растащить на баррикады или каркасы для самовольных построек, а в подъездах старых домов ещё можно найти обрывки рекламных плакатов, некогда варварски приклеенных к стенам. Их давно, до полной неузнаваемости, счистили шпателями дворники или уборщиц. Теперь нет рекламы. Попадаются указатели, что можно найти за неприметной дверью: продукты, скобяные товары, обувь, одежду или лекарства. Но обычно нет и их.

Я перескакивал с одного обломка вздыбленного асфальта на другой. Лет пятнадцать назад, во «Время вопросов» танки специальными плугами разодрали и искромсали мостовую и тротуар, чтобы не дать легковым машинам оперативно перевозить вооруженных горожан к местам стычек с армией, полицией и милицией. «Время вопросов» прошло, но у муниципалитета так и не достало желания, средств и времени разобрать завалы на дорогах.

Лавки не всегда выходили окнами или дверьми на улицу и приходилось заглядывать во дворы, определяя их по приметам: вывернувшемуся из подворотни человеку с полной авоськой, подвядшими кустиками свежей овощной ботвы на тротуаре, клочкам обёрточной бумаги или банановой кожуре. Обычные, заросшие молодыми сеянцами клена, старые дворики иногда скрывают в себе что-то необычное и неизведанное. Случается, что можно устроить себе кулинарный праздник, если наткнуться на лавку колониальных товаров с коробками фантастического чая, экзотическими фруктами или овощами. Для меня до сих пор загадка, как они попадают в наш северный город, но факт остаётся фактом — наравне с обычной картошкой, морковью и капустой можно купить что-то из далёких стран, до которых ну ни как нельзя предположить целой цепочки хопов. По ночам, когда не спится от полыхания северного сияния, я подхожу к окну и вижу сумеречную торговую суету: людей, толкающих тележки груженые горами продуктов или коробками, маневрирующими по разрушенной мостовой фургончиками транспортных фирм. И только ради того, чтобы запутать покупателя и перебросить за одну ночь торговые точки к новым местам продаж. Ни кто не может оставаться в покое, если в пределах видимости находится другое торговое заведение. Лавки равномерно рассеиваются по закоулкам, соблюдая какое-то непостижимое уму распределение, похожее на колышущуюся сетку. Есть даже специальный пуш, в котором поиск лавочек называют «собирательством», а опытные «собиратели» делятся приметами нахождения самых дешевых или чем-то выдающихся магазинчиков. А те, кому лень или недосуг, могут воспользоваться «спасибо-сервисом», организованным теми кому понравились лавочки для взаимопомощи тем у кого не было времени или сил на поиски еды или лекарств. Это не очень удачная идея, так как одна лавка не задерживалась на одном месте больше чем на пару недель, а свободных и непригодных для жилья помещений более чем достаточно, и чтобы их арендовать достаточно отправить платёж на счёт, зашитый на визитной карточке, выглядывающей из специального «гостевого» кармашка на двери сдающегося в наём помещения.

Наконец, я увидел дверь, за которой могла быть лавка в которой можно было поживиться чем-то необычным и вкусным. Стик нарисовал знак, напоминавший две хватающие друг-друга за хвост рыбы, надпись «морская еда» на дюжине языков, а замыкающий текст регистрационный номер красного цвета указывал, что лавка работает больше трёх лет и прошла добровольную сертификацию по трём уровням качества из пяти. Я поводил пальцем по стику и поплыли отзывы о лавке тех, кто до меня успел в ней побывать. Хорошая репутация: сорок положительных отзывов против двух отрицательных. Единственный минус — обязательная недельная страховка, гарантирующая нахождение лавки в течение семи дней, куда бы она не переместилась и возврат денег, если по какой-то причине купленное нанесёт мне вред или будет не соответствовать минимальным стандартам. Я решил, что два процента от стоимости купленного не такая уж большая плата при моих заработках, акцептовал страховку, дверь распахнулась и я вошел в зал, хаотично заставленный стеллажами с коробками и корзинами. Хозяин, сидящий за конторкой приветливо кивнул мне гловой и погрузился в изучение большой рукописной амбарной книги. Судя по виду он был выходцем из Юго-Восточной Азии, а там не очень-то доверяют свои дела таблеткам и стикерам. Хотя доверяют «Total Dynamics», делающей самомонтирующиеся стелажи и прилавки, без участия проектировщика и монтажника создающими в любом помещении обстановку первозданного хаоса не позволяющего одному покупателю видеть другого даже случайно. Два светильника механически отщелкивали эстафету моего движения вдоль хаоса стеллажей. Каждый плод, клубень и кусок был идеально промаркирован, стик моментально показывал качество, химический состав и радиоактивность продукта. На дорогой экзотике можно было на перемотке посмотреть весь процесс выращивания имено этого антрекота или картофельного клубня. Хотя сцены, пусть даже гуманного, но забоя, я сбрасывал и не доводил до паковочной развязки. Это очень дорогой магазинчик, зато в нём можно торговаться с автоматом-аукционистом. Для этого нужно знать как минимум девять основных торговых жестов, но я городской житель и начинал свой путь покупателя, когда у кажого стеллажа стоят живой аукционист и теперь могу свободно потратить минуту-другую на пасы правой рукой над понравившимся вне кочаном капусты.

К задней двери магазинчика я подошёл отыграв свои четыре процента на всё, правда, пришлось купить три персика, которые надо съесть в ближайшие два дня и сбросить у самого входа лук-порей, чтобы озадачить аукцион-автомат, быстро перехватить пакет у кассы из правой руки в левую, пока автомат не успел опомниться от возврата уже акцептованного товара, за который он должен быстро отдать деньги и пересчитать скидку, параллельно просохатив яйцо и дюжину больших жёлтых слив, которые я исхитрился сторговать меньше чем за двадцать секунд до прохода через кассовую рамку двери чёрного хода.

Кочан молодой капусты, две ровные свёклы, полдюжины яиц, дюжина слив, три пакета разной крупы, четыре моркови, два антрекота, пакет молока, пять пакетиков специй, пачка печенья, две большие сельди, бумажный фунтик с кофе, коробка чая. Дня три можно не выходить из дома и подумать с утра о чем нибудь своем.

Пока я покупал, сквозь плотную пелену показалось солнце. Едва пробивающаяся весенняя зелень листьев и травы на выходе с чёрного хода была глотком свежего воздуха после движущихся кругов торговых ламп и зала с наглухо зашторенными окнами. Я внимательно осмотрел покупки в авоське и с удовлетворением отметил хорошо настроенные светильники в лавке. Сколько раз было так, что при естественном цвете свежайший внешний вид продуктов в лавке оказывался отблеском искусно отрегулированных ламп, и до варки мне большого труда составляло взять их в руки без чувства неловкости за самого себя, так просто разведенного при помощи оптической иллюзии.

Внутренний дворик, в который я вышел, уютно зарос молодой порослью клёнов, сквозь которые виднелся остов большого жёлтого автобуса, брошенного много лет назад. Сквозь его торчала молодая поросль, но что-то в нём было не так. Я решил ещё немного прогуляться и пошел по направлению к рыжевшему кузову. Шагов через 10-15 я уже понимал, что могу увидеть за обломками посреди двора: якобы заброшенный утиль оказался новоделом. Было видно, что якобы проросший в выбитые окна кустарник был искусственным, а обломки были аккуратно привезены не более пары дней тому назад — даже постоянно моросящий весенний дождик не смог скрыть следы тяжелой погрузочной техники.

Остов автобуса был натянут на большой цементный блок, к которому был притянут метализированным шнуром обгоревший труп в остатках штурмового комбинезона. «Отряды самообороны» оставляли во дворах свои мемориальные захоронения в назидание тем, кто попытается пожелать лишнего. Ни на минуту не сомневаюсь, что где-то на стене дома напротив наклеена едва различимая панорамная плёнка, передающая для опознания изображения всех, кто подходит и осматривает этот импровизированный склеп. Я перекинул авоську на сгиб локтя, и поднял руки с развернутыми наружу ладонями и растопыренными пальцами на уровень плеч и медленно сделал всем туловищем обороты направо и налево. Думаю, этого будет достаточно. У «Отрядов самообороны», несмотря на официальные заверения властей, что это «стихийное, ни чем не контролируемое и ни кем не финансируемое движение обеспокоенных обывателей», хорошие связи и прямой доступ к системе опознания. Я буду чуть медленнее двигаться и они успеют до того как я войду в зону поражения, получить от нашего управления информацию о том, что я добропорядочный гражданин и не имею ни какого «желательного» потенциала и никогда не задаю вопросов. Равно, как не являюсь родственником покойного, который может иметь генетическую предрасположенность к реализации желаний. Я осознавал себя уткой — суицидальной мазохисткой, которой доподлинно известно, для какой цели на волнах подпрыгивает похожее на селезня резинотехническое изделие и которому её тянет её извращенная фантазия.

Время вопросов

Я дома. Поел. Смотрю в окно, на повеселевшую под солнцем панораму, над которой парит большой, линялый триколор. На подоконнике одноразовый чайник с выдернутым запалом, еще минутка и в него можно будет всыпать две ложки молотого кофе. Стик торчит из дока: я стараюсь не смотреть на медленно тянущиеся и стекающие из левого угла вниз и вправо цепочки связей желаний найденного мной покойника. В любом случае стоит проверить — это не моё дело, но у меня есть свободный десяток минут и ни кто не может обвинить меня в том, что я лезу в дела других «желающих».

15-й набор в интернатуру

28 января 2011, 14:26
С 1-го февраля очередной набор в интернатуру. Список немного шире, чем на 14-й цикл.

Новый информационный сайт отдела

15 декабря 2010, 23:32
По просьбе университета сделали простейший сайт для информирования о наших проектах и работе. Сегодня видел его на одном из начальственных столов, полностью распечатанным на цветном принтере.

Предложили передать доменные имена университету, так как совет старейшин мудро подумал: «А что будет, если ты уволишься?»

Два из пяти

21 ноября 2010, 14:18
Два из пяти победителей первого тура ITPLANET — наши интерны. Подробнее здесь, ещё подробнее по ссылке текста.

Четарнадцатый цикл набора в интернатуру

21 ноября 2010, 14:14
Собственно с 18 ноября. 269-83-16 или 8-913-940-16-53

Специализация: «Организация документарного управления корпорацией». Можем принять программистов, но только тех, кто действительно хочет и может быть программистом или руководителем проекта.

Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах

14 мая 2010, 12:25
Одновременно с двух сторон пришло пожелание, подготовить и ознакомить общественность университета с планами работ. Управление инновационного развития требует план до 2015 года. Отдел менеджмента качества оказался скромнее — только на 2011 год.

Кисельные документы неопределённо-творческого содержания я обычно открываю в kdissert (кстати, недавно выяснил, что не переустанавливал OС с 2005 года и уже тогда она меня полностью устраивала и выглядела лучше чем нынешние). Но теперь откатаны on-line mind-map'еры и я решил воспользоваться MindMeister, для придания «сверкающей каше» внутри головы реальные очертания.

Прикрывая глаза от барби/кен палитры я поставил первый пункт

Ctrl + ↓ Ранее